Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– А ты не открывал тайник? Вот так, как я? – прищурился подьячий.

– Не открывал.

– Не ведал про утайку?

– Не ведал!

– А ежели я тебя раскаленными клещами начну рвать? – сунул Аверя железные щипцы в огонь горнила.

– Гузно вонючее! Кишка! – свирепо пучил глаз Хорунжий.

– С тобой мы еще поговорим вдосталь, – даже не глянул на есаула Аверя.

– О чем тебе со мной балакать, хорек?

– О медной пуле, которой убит в Астрахани дьяк Тулупов.

– Царь – дурак, кровопивец! – хихикал дурачок.

– Бог меня наказал за ослушание! – обливался Бориска слезами.

Ему было стыдно перед Хорунжим. Стыдно за обман. Меркульев, Хорунжий и отец дали иконку Бориске, чтобы он ее разбил молотом в кузне у знакомого московского коваля.

– Расплюсни, изруби в куски, – наказал Меркульев.

– А камушки, бирюзу?

– Раскроши, выбрось!

– А куски золота кому отдать опосля?

– Ермошке! – махнул рукой Меркульев.

Они стояли у кузни, говорили о чем-то тревожно, а Бориска бил молотком по ржавой железяке, подобранной возле наковальни. Иконку он спрятал, жалко было ему уничтожать удивительную чеканку. И очень боялся он своего обмана. Страшился, что выйдет из кузни, а его попросят показать оплюски. Вышел трепетно, бледный. И пролепетал, глядя в сторону:

– Расколотил, изрубил.

Есаулы не подумали даже, что Бориска их обманул. Они спорили:

– Ты не пройдешь от Селябы к Магнит-горе! – рубил воздух ребром ладони Хорунжий. – Сенька и Соломон доберутся на Яик к лету. К тому времени писарь скроется. Он ведь может и утайную казну перепрятать. Схороны ему известны. Сам закапывал.

– Не успеет! – успокаивал Меркульев. – К Магнит-горе сейчас дороги нет. И Матвей не ведает, что мы его накрыли! Не ждет опасности! Не уйдет от возмездия!

– И я не ушел от возмездия за обман! – сокрушался Бориска.

Как дико глянул на него Хорунжий, когда увидел иконку в руках подьячего. И больше не мог смотреть Бориска в сторону Хорунжего.

– Я не просто обманщик, я предатель! Я хочу умереть!

– Слезы проливаешь? – оскалился Аверя. – Москва слезам не верит! Ты похож на святого агнца. Однако ограбил Шереметьева. Тряпку на харю набросил и думал, что мы тебя не найдем? Ха-ха!

– Я не грабил. Клянусь!

– Человек сейчас придет, опознает тебя по мизинцу на левой руке.

– Нет вины на мне.

– А я раскаленными клещами ухвачу тебя за кожу. Ты и поведаешь, голубчик, с кем был на разбое.

– Я обобрал Шереметьева, – хотел избавить Бориску от пытки Хорунжий.

– Да неуж? А еще кто был?

– Воры московские.

– Где вы обобрали Шереметьева?

– Как где? У него дома. Напали на усадьбу!

– Охрану перебили?

– Перебили, изничтожили, оглушили.

– А Шереметьева зачем зарезали?

– Сопротивлялся.

– Сколь золота взяли?

– Три тыщи дукатов, кольца, рухлядь…

– Не умеешь ты сказки говорить, Хорунжий!

– Я зарезал Шереметьева!

– Ты убил дьяка Тулупова. А Шереметьев жив-живехонек! И никто на его усадьбу не нападал! Слухай, как юнец расскажет всю правду!

Аверя вытащил из огня клещи, подошел к Бориске…

Подьячий ухватил клок кожи у подмышья, дернул, отмахиваясь от дыма и смрада. Бориска вскликнул пронзительно и тут же впал в беспамятство от боли и ужаса. Хорунжий рвал цепи…

– Убью! Загрызу!

В пытошную вбежал рыжий помощник подьячего:

– Государь пожаловал с боярами! Опущаются по лестнице!

Аверя решил, что настал час его возвышения. Потребно было блеснуть на глазах царя. В двери входили, склоняясь над косяком, Михаил Федорович, Долгорукий, Шереметьев, Голицын, голова Разбойного приказа – князь Дмитрий Пожарский, дьяк посольского приказа Федор Лихачев и отец Лаврентий. Обезумевший от радости Аверя сделал вид, что будто бы он не заметил самодержца и бояр. Подьячий подскочил к блаженному Ермолаю, рванул его клещами за горло и завопил истошно:

– Как ты посмел возводить хулы на великого государя?

– Царь – дурак! Царь – кровопивец! Кукареку! – запетушил дурачок.

Аверя ударил размашисто тяжелыми клещами блаженного по голове. Тот облился кровью, замолк и почернел. А подьячий рвал его, аки хищный верь.

– Уймись, Аверя! Он уже отдал душу богу! – помрачнел государь.

Подьячий обернулся притворно, упал на колени, стукнулся лбом об пол.

– Радею за государя! Живота не жалею!

Не знал Аверя, что царь пришел сюда не просто так, не из любопытства и совсем не для того, чтобы облагодетельствовать за успехи сыск. Отец Лаврентий поднял и всполошил своей жалобой весь царский двор. Попа поддержал дьяк Федор Лихачев.

– Они схватили Хорунжего и отрока, сына кузнеца. Казнят безвинных! Остолопы! Неможно брать послов! Мы сорвем присоединение Яика к России! Помыслите: Смеющев запытан в сыске, Хорунжий корчится на дыбе. Меркульев умирает от пули неизвестного убийцы. Кузнец Кузьма пропал бесследно. В посольстве не осталось ни одного есаула! Яицкие казаки пойдут на нас войной. Они разорят Астрахань! А если к ним пристанут донцы и голь? Что тогда? Тогда грянет смута! Повитель и разор государства! В сыске у нас враги!

Государь решил разобраться во всем лично. Прошло то время, когда он выполнял бездумно токмо волю бояр и своего отца, патриарха. Теперь он сам царь! Самостоятельный государь! Самодержец! Пять лет, с 1613 по 1618 год, бояре делали из него попугая. Он не имел права самостоятельно сказать ни одного слова. Он не мог взять себе без разрешения даже конюха. С 1618 года государем стал, в сущности, его отец – патриарх. Филарет содержал на своем патриаршем дворе приказы, дьяков. Иностранные послы ехали сначала в посольский приказ Филарета. Все указы и грамоты подписывались обязательно патриархом. Именовался Филарет на грамотах царских Великим государем! Боялся царь и грозной кучки – бояр знатных.

«Столько уж лет я царствую. И все эти годы меня унижают. Мне не позволяют творить даже благодеяния! – думал государь. – Никому нельзя верить! За моей спиной вершат злодейства! Я бы выделил простолюдину по корове, по хате, по сорок локтей сукна, по три чети ржи…»

– Мурашки по спине, – шепнул Долгорукий.

– За какие провинности ты, Аверя, пытаешь отрока? – присел государь на грязную лавку.

– Он ограбил Шереметьева, государь!

– Чем ты сие докажешь? – поднял бровь Пожарский.

– У него на левом мизинце белая полоска от зажившей ранки.

Самодержец глянул вопросительно на Шереметьева. Тот покачал головой:

– Нет, государь! И полоска была не такой. И отрок тот был крепче, выше ростом, темнокудрее. Этот совсем ребенок!

Аверю прошибло дрожью. Ошибся! Не того собачонка взял. Зазря не послушался Артамонова. Дьяк велел сходить в лавку, где продавались чернильницы немецкие и розовые перья. Про дорогую бумагу надобно было выведать. Кто покупал? Когда? Разве все успеешь сделать? Как же вывернуться перед государем?

– У щенка утаен был знак нашего дозорщика с Яика, – заторопился Аверя, роясь в мошне.

– Какой знак? Где он? Покажи!

– Вот, золотая богоматерь с бирюзой.

– Где ты взял сию иконку, отрок? – ласково обратился Пожарский к Бориске.

– Я нашел ее в санях, в сене.

Отец Лаврентий прищурился подслеповато, он плохо видел:

– Позволь глянуть, государь! Ага! Так и есть! Юнец говорит правду. Это я выронил богоматерь и забыл про нее. Иконку передал в дар церкви кто-то из яицких казаков. Да, да! Вспомнил: писарь Матвей Москвин наказал мне передать подношение Троице-Сергиевой святыне. Так что безвинен агнец, государь! Я запамятовал!

– Князь, освободи отрока из цепей, увези к лекарю, – утер благостную слезу самодержец, обращаясь к Долгорукому.

– Они